Творчество А.С. Пушкина помещённое в бездну

Северный полярный проход.
Северный полярный проход.

Фракталы в литературном творчестве. А.С. Пушкин, mise en abime. Откуда взялось имя Евгений? Гамлет и Йорик – Онегин и Ленский. Кто такой Перигрин Пикль? Откуда взялись дяди у Евгения, Мельмота и Пикля?

– Ну, что, гражданин, ты остался один,
Закрывать нам пора.
– А он заплатил?
– Рассчитался…
– Намерен сидеть до утра?
– Да нет…,по-привычке нахмурясь,
Я вышел из прошлого прочь…,
Гостиница “Арктика”. Мурманск.
Глухая полярная ночь.
 
       Юрий Визбор «Тост за Женьку»

В первый раз я столкнулся с фракталами на берегу Озернинского водохранилища. Это было в те времена, когда я работал в стройотряде от МФТИ в селе Ново-Волково Рузского района. С моста через водохранилище была видна небольшая, заброшенная церквушка или что-то в этом роде. Мне всегда хотелось до неё дойти. Однажды я решил осуществить свой план и,  сойдя с моста, пошёл вдоль водохранилища по кромке берега. На карте это место было не так далеко от моста. Задача на первый взгляд представлялась не очень сложной. Однако после нескольких часов  движения, эта церквушка оставалась столь же далёкой, как была видна с моста. Более того, когда я наконец плюнул на свою задачу и через лес отошёл от водохранилища в сторону дороги, то вышел совсем недалеко от того места, откуда начал свой путь. Двигаясь вдоль берега, мне приходилось обходить многочисленные изгибы, фьорды. Иногда я даже переходил некоторые заливы вброд.

То с чем я столкнулся, называется «парадоксом береговой линии». Впервые  этот феномен был описан Льюисом Ричардсоном и позднее объяснён Бенуа Мандельбротом как часть его работ по теории фракталов. Парадокс заключается в том, что длина береговой линии зависит от метода, с помощью которого эта длина измеряется.  Чем меньше масштаб, в котором измеряется расстояние, тем оно оказывается больше.  По карте до церквушки в моём случае было не более километра, однако двигаясь по береговой линии, я прошел, наверное, километров пять и при этом ушёл совсем недалеко от точки старта, не смотря на то, что в нескольких местах срезал углы. Если уменьшить масштаб ещё больше и рассмотреть береговую линию с точностью до сантиметров, её длина будет совсем фантастической, а учитывая неопределённость положения береговой линии, связанной с волнами на водохранилище, её длина вообще становится динамическим параметром и, следовательно, величиной неопределённой.

Интересно, что фамилия «Ричардсон» в творчестве Пушкина активно используется, как пример «банальности» в творчестве. Примитивность характеров в книгах Ричардсона сравнивается с неисчерпаемой глубиной небылиц «британской музы» – Байроном, Метьюрином и проч.  Рекурсивная художественная техника, известная, как «рассказ в рассказе» называется Mise en abime, что буквально с французского означает “помещённый в бездну». Этот приём используется, например, в книгах   «Мельмот скиталец» Метьюрина  и «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого. В более общем смысле, отсылка на какие-то рассказы, книги или источники информации в литературном произведении может возникнуть неявно, через образно-ассоциативный ключ.  В этом случае, для более полного понимания одного произведения нужно ознакомиться с десятком других.

С книгой Лоренца Стерна  «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» связан «Парадокс Тристрама Шенди». В книге «Мистицизм и логика» Расселом было предложено рассуждение, демонстрирующее кажущийся интуитивный принцип «часть меньше целого» для бесконечных множеств. Действительно, кажется очевидным, что одномерный отрезок содержит «меньше точек» чем фигура на плоскости. Однако строгий математический анализ показывает, что это не так и если бы жизнь длилась бесконечно, то насчитывала бы столько же лет, сколько и дней. Итальянский математик Пеано привёл в пример геометрическое построение, когда непрерывная линия может покрыть все точки у квадрата. Герою романа Стерна потребовался год, чтобы изложить первый день свой жизни и ещё один год, чтобы описать второй день. Шенди не ставит перед собой задачу следования самым коротким путём, и отказывается от понятия сюжета, заменяя какой бы то ни было сюжет многочисленными лирическими отступлениями, беседами с читателем, посторонними историями, рассказами о жизни родственников главного героя и проч.

С этой точки зрения, идею развития человека можно представить в виде многочисленных отступлений от простой линии соединяющей рождение и смерть. Чем больше и разнообразнее отступления, тем фактически длиннее оказывается жизнь человека. Если саму душу человека представить в виде береговой линии, то окажется что по настоящему интересные люди обладают наиболее длинной «береговой линией», а те, у кого душа прямая и плоская, как обыкновенная геометрическая фигура,  «наводят нам сон», как и характеры в книгах Ричардсона. Очевидно, что общий язык могут найти только люди со сравнимой «длиной души», они должны обладать сравнимым уровнем «сложности». Печорин вряд ли будет долго удовлетворён общению к полудикой Бэлой, какой бы «хорошей» она ни была.

Многообразие, богатство и сложность творчества Пушкина доказывать не требуется. По теме его произведений написано совершенно необозримое количество исследований. Например, комментарий Набокова к роману «Евгений Онегин» позволяет почти в каждой строчке стихов Пушкина найти связь с произведениями других авторов.  Простой намёк на имя «Елисей» в первой главе романа и один из вариантов восьмой главы, дают возможность связать идейно концепцию «Елисея» со сказкой «О мёртвой царевне», а также всеми «Белоснежками» в мире. Царевна в свою очередь предлагает сделать детальный анализ  поэмы Майкова «Елисей или Раздражённый Вакх», чего невозможно выполнить без ознакомления с историей Шумерской цивилизации, Древнего Египта, историей евреев, как она представлена в Пятикнижии, и что по этому поводу говорят археологические исследования иудейских гор, Тель-эль-Амарны и Междуречья. Требуется также детально изучить современный лингвистический анализ Пятикнижия. Понятно, что стартуя от неиспользованного варианта стихов Пушкина восьмой главы «Читал охотно Елисея, а Цицерона проклинал» мы оказываемся перед бесконечной дорогой познания. И к тому же, всё что я перечислил так и не отвечает на вопрос – почему автор в начале своего жизненного пути проклинал Цицерона?

Поскольку речь зашла о книге Стерна о Тристраме Шенди, нужно вкратце описать влияние этой книги на всё творчество Пушкина в целом. Детальный обзор книг Стерна требует строгого анализа, поскольку это ещё одна очень длинная история, и я когда-нибудь обязательно этим займусь.  Любой, кто хоть раз знакомился с «Евгением Онегиным» наверняка задумывался о том, почему Пушкин выбрал имя «Евгений» для своего главного героя  и вывел его в название всей книги. Кто такой этот «дядя», который «не на шутку занемог», в чём основная суть диалога между Онегиным и Ленским? В критической литературе, посвящённой Пушкину, уделяется не так мало внимания книге Стерна, хотя похоже, что от начала и до конца создания Евгения Онегина, Тристрам Шенди у Пушкина был настольной книгой, энциклопедией войны со стереотипами в искусстве.

Прежде всего, книга Стерна это своеобразная «пощёчина общественному вкусу», связанному с самим литературным творчеством. Стерн старается развенчать и уничтожить любые стереотипы, которые встречаются в традиционной литературе. Он отдаёт предпочтение многочисленным отступлениям перед основной сюжетной линией, которая в книге фактически отсутствует. В посвящениях он ясно говорит, что пишет ни для кого и совершенно равнодушен к критике своего проекта. Всё то же самое можно сказать и обо всём творчестве Пушкина и романе «Евгений Онегин» в частности. Для сравнения можно вспомнить стих «Поэт и толпа». Общая разбивка на части и главы  у книг «Тристрама Шенди» и «Евгения Онегина» очень похожа. Пушкин иногда пропускает некоторые главы, делает некоторые главы неполными и иногда оставляет многоточия.  Оба романа оканчиваются внезапно как бы оборвавшись. В обоих романах общий размер лирических отступлений значительно превышает размеры основной сюжетной линии.

Главной философией Стерна была идея сенсуализма Джона Локка, которая коротко определяется, как первичность ощущения перед разумом. Именно с этой позиции сегодня большинство пушкиноводов объясняет творчество Пушкина. Говорят, что «он был поэт и ничего больше». На первый взгляд и книга о Тристраме Шенди и «Евгений Онегин» ничего больше чем простой «поток сознания данного в ощущениях автора». Однако, именно такая свобода от сознания и соответственно всех возможных стереотипов и штампов, позволила создать характерный фрактальный характер всех этих вещей, «помещённых в бездну», не подчиняющихся ничему кроме внутренней логики. Перед тем, как описать диалог Евгения с Йориком, Стерн пишет:

«Закладчик и заимодавец меньше отличаются друг от друга вместительностью своих кошельков, нежели насмешник и осмеянный вместительностью своей памяти».

Перед тем, как сравнить Евгения и Ленского, Пушкин пишет:

Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.

Под именем «Евгений»,  Стерн выводит своего приятеля Холла-Стивенсона, с которым подружился еще, будучи студентом Кембриджского университета. Холл был весьма эксцентричным человеком, любившем бросать вызов английскому лицемерию и чопорности. В замке Холла собирался кружок «бесноватых» людей, в число которых входил и Стерн. В книге он карикатурно рисует Евгения «благоразумным». В то же время «благоразумному» священнику он даёт имя королевского шута из трагедии Шекспира «Гамлет» Йорик. С одной стороны это можно рассматривать вызов традиционному способу давать имена героев по ассоциации с общепринятым имиджем имени, однако в случае Евгения и Йорика ситуация может быть несколько глубже.  Понятно, что Евгений и Ленский у Пушкина – это прямая отсылка на Евгения и Йорика у Стерна, но что это вообще такое?

Вспомним, откуда вообще возникает этот Йорик. У Шекспира, Гамлет рассуждает глядя на череп умершего королевского шута:

Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине; а теперь – как отвратительно мне это себе представить! У меня к горлу подступает при одной мысли. Здесь были эти губы, которые я целовал сам не знаю сколько раз. – Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои песни? Твои вспышки веселья, от которых всякий раз хохотал весь стол? Ничего не осталось, чтобы подтрунить над собственной ужимкой?

Так бох должен смотреть на череп Исуса. В христианской теологии Исус  и есть бох, а поэтому в этом случае он смотрит на свой собственный череп. Тогда получается, что Евгений символически представляет собой «бога», а Йорик или Ленский Исуса. Получается, что «благоразумный бох» разговаривает с бесноватым и эксцентричным Исусом, который сравнивается с шутом. Или же на самом деле всё наоборот и эксцентричный Евгений это Исус, который разговаривает с благоразумным «богом», который, тем не менее, сравнивается с королевским шутом. Так кто шут – бох или Исус?

В конце пятого тома  у Стерна, отец Шенди так размышляет о методах воспитания детей:

— Я убежден, Йорик, — продолжал отец, частью читая, частью устно излагая свои мысли, — что и в интеллектуальном мире существует Северо-западный проход и что душа человека может запастись знанием и полезными сведениями, следуя более короткими путями, чем те, что мы обыкновенно избираем. — Но увы! не у всякого поля протекает река или ручей, — не у всякого ребенка, Йорик! есть отец, способный указывать ему путь.

— — Все целиком зависит, — прибавил отец, — понизив голос, — от вспомогательных глаголов, мистер Йорик.

Северо-западный проход – это  морской путь из Европы в Восточную Азию по Северному Ледовитому океану от пролива Дэвиса до Берингова пролива. Впервые этот путь был пройден Р. Амудсеном в 1903-1906 гг. С теоретической точки зрения такой путь является кротчайшим путём (до прорытия Панамского канала), однако такие методы воспитания с любой точки зрения очень сомнительны. Тут возникает ассоциация с известным выражением «делать что-то через задний проход». «Вспомогательные глаголы», о которых упоминает отец Шенди, понизив голос – это «To be or not to be» – главный вопрос, который ставил перед собой Гамлет. В параллель с Евгением Онегиным – именно в конце пятой главы Онегин своей глупой шуткой вызывает Ленского на дуэль. Далее, отец Шенди развивает свою мысль, рассуждая о пользе встречи «с белыми медведями»:

— И вот, если вышколить память ребенка, — продолжал отец, — правильным употреблением и применением вспомогательных глаголов, ни одно представление, даже самое бесплодное, не может войти в его мозг без того, чтобы из него нельзя было извлечь целого арсенала понятий и выводов. — Видел ты когда-нибудь белого медведя? — спросил вдруг отец, обратившись к Триму, стоявшему за спинкой его кресла…

— Видели ли когда-нибудь белого медведя мой отец, мать, дядя, братья или сестры? Что бы они за это дали? Как бы они себя вели? Как бы вел себя белый медведь? Дикий ли он? Ручной? Страшный? Косматый? Гладкий?

— Стоит ли белый медведь того, чтобы его увидеть? —
— Нет ли в этом греха? —
Лучше ли он, чем черный медведь?

Не вызывает ни малейшего сомнения, что «Евгений» у Пушкина происходит именно из Датского королевства и пути Гамлета, Йорика, Ленского, а также всех Евгениев очень тесно связаны между собой. Анализ ситуации с «белыми медведями» может пролить свет не только на психоанализ героев иудейской драмы, но и причины по которым возникло то, что сегодня называется «христианством».

Дядя с достаточно характерной психологией появляется впервые в книге Смоллетта «Приключения Перигрина Пикля» и именно дядя Пикля пародируется дядей Шенди у Стерна. Наверное, именно за это Смоллетт так не любил Стерна. Оба дяди строят фортификационные сооружения в своих приусадебных участках и борются с ветряными мельницами аналогично Дон Кихоту. Оба они оказываются жертвами женщины, которая женит их на себе. Образ самого главного персонажа Смоллетта Перигрина Пикля наиболее  подходит для главного эпиграфа Пушкина ко всему «Евгению Онегину». Не знаю, был ли знаком Смоллетт с Холлом-Стивенсоном, но возможно именно он был взят прототипом для Пикля, а значит, Пикль имеет прямое отношение к Евгению из «Тристрама Шенди». Может быть, у меня недостаточно эрудиции и знания разной литературы, но из всего, что я читал за свою жизнь, главный эпиграф к Евгению Онегину наиболее адекватно подходит как раз  к характеру и психологическому портрету племянника из книги Смоллетта, а значит и реальному прототипу Евгения, друга Шенди. Интересно, что Пушкин не мог читать английские романы в подлиннике, а только в переводе на французский, поэтому и эпиграф даётся по-французски, не смотря на то, что имеет отношение к англичанину:

Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых, так и дурных поступках, — следствие чувства превосходства, быть может мнимого

На вскидку, «дядей христианства» называли Сенеку, а «отцом христианства» Филона Александрийского. Так или иначе, образ «дяди христианства» имеет отношение к тому как, почему и по каким принципам был создан этот позор человечества. Тема «дяди» развивается в книге Метьюрина «Мельмот скиталец».  Для того чтобы понять почему Евгений едет именно к дяде, и какое отношение дядя Мельмота имеет к роману Пушкина, а также какое отношение роман Пушкина имеет к иудейским историям, нужно вначале провести детальный анализ книги «Мельмот скиталец».

Ох уж эти фракталы, даже не знаешь с какого фьорда подходить к этому водохранилищу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *