Проект BioSerge

Science… Science never changes. People do.

Обо мне

А был ли мальчик? Может мальчика-то и не было…
Максим Горький «Жизнь Клима Самгина»

ORCID iD iconorcid.org/0000-0002-6629-5572

Коротко мою биографию можно описать так. В 12 лет я поступил в астрономические кружки Московского планетария, где четыре года изучал астрономию, интересуясь в основном космологией и проблемами внеземных цивилизаций. Окончил физико-математическую школу 179, находящуюся в нескольких сот метров от Красной площади.  После окончания Московского Физико-Технического Института служил два года в армии лейтенантом ракетных войск стратегического назначения. Моя служба проходила в дивизии, на территории которой в настоящее время находится недавно построенный новый космодром Восточный. Вернувшись из армии, несколько лет работал в Институте Общей Физики Академии Наук. Потом поступил в аспирантуру одного из университетов в штате Массачусетс США, где продолжил изучать физику ещё два года. Переквалифицировавшись там же на программиста, вначале работал в компании UNYSIS Corporation системным аналитиком, а после в Национальном Центре Биотехнологической Информации, одном из подразделений Национального Института Здоровья США. После небольшого конфликта с женой, был вынужден покинуть США и вернуться в Москву. После этого всё свое время я посвятил тому, что до этого было моим постоянным хобби – изучением и анализом истории и литературы, в основном русской. Недавно я написал две книги. Первая, «Не сотвори кумира», посвящена истории России XIV века и моей гипотезе создания «Слова о полку Игореве» Сергием Радонежским, а вторая «По ту сторону Пушкина» является подробным исследованием всего творчества поэта. Сейчас я занимаюсь в основном творчеством Достоевского. А теперь обо всем более подробно.

Я интересовался наукой с раннего детства и мои первые увлечения были связаны в основном с астрономией. Меня всегда привлекало всё, что находится далеко от «обыденной жизни». Так ночное звездное небо можно противопоставить входящим в азарт игрокам в карты, а компьютерное представление ДНК запаху больницы. Если мне сейчас вернуться в школьные годы, то я наверняка бы занялся микробиологией. Гуманитарные науки тоже могут быть вполне научны. Вместе с глубоким пониманием субъективных явлений, являющихся предметом изучения, необходимо строго поддерживать полную объективность и независимость. Заниматься физикой значительно проще, чем философией или литературоведением, поскольку она полностью объективна и не зависит от человеческой природы.

В шестом классе, когда мне было 12 лет, я знал астрономию примерно на уровне школьного курса за десятый класс, однако на экзамене в астрономический кружок не смог ответить на вопрос какая температура на поверхности Солнца. Тогда я сказал, что там «наверное миллион» а не, как считается, 5778℃. Сегодня у меня есть гипотеза что цветовая температура излучения, доходящего от Солнца, отнюдь не является отражением кинетического движения молекул, то есть излучение не находится в термодинамическом равновесии с веществом. И если температура излучения Солнца 5778℃, то температура поверхности Солнца находится на уровне реликтового излучения около 3K. Поэтому реликтовое излучение, это не что-то глубоко экзотическое, оставшееся во Вселенной от гипотетического «Большого взрыва», а просто общая температура всех звезд, у которых отличается только цветовая температура излучения. Эта гипотеза наглядно иллюстрирует возможность сушествования резкой разницы между тем «что видится» от того, что есть на самом деле. Такой эффект может возникнуть в самых разных ситуациях. Наиболее ярко это проявляется в случае сотворения кумиров. Образ Ленина, памятники которому совсем недавно в России стояли на каждом углу, сильно отличается от реального человека Владимира Ульянова. В книге «Не сотвори кумира» я сравниваю образ мифологического Сергия Радонежского с тем реальным человеком, которым предположительно он был, а в книге «По ту сторону Пушкина» анализирую те стороны творчества поэта, о которых никто, включая и самого Пушкина, даже не подозревал. Существует природное явление «Огни Святого Эльма», холодный огонь, излучение, внешне напоминающее пламя, которое не состоит в термодинамическом равновесии со средой. Природа такого излучения неясна, и эта «неопалимая купина» пока не может быть воспроизведена в научной лаборатории.

В седьмом классе, когда мне было 14 лет, я выиграл городскую олимпиаду по физике в Москве, получив диплом I степени. Это определило мою жизнь на последующие 15 лет. У меня действительно были некоторые способности в этой науке, но «великим физиком» я стать не смог. Для того, чтобы заниматься теоретической физикой нужен строго математический склад ума и математические способности, которых у меня не так много, а для эксперимента, нужны «золотые руки», а мои руки заточены не более чем для компьютерной клавиатуры. Радиотехника же — неизбежный спутник любого эксперимента, стала для меня в МФТИ личным врагом. Выигранная олимпиада позволила мне без экзаменов поступить в физико-математическую школу, по окончанию которой мне была одна дорога — в МФТИ. Пытаясь «найти себя» в институте я поменял два факультета и три кафедры, но так и не пришел к чему-то определенному. С первых же месяцев моей учёбы в МФТИ, я не выдержал сухости и «протокольности» преподаваемых наук. Чтобы немного «подышать свежим воздухом» я увлёкся Театром на Таганке, в 1982 году Таганка была на вершине своей популярности. За ночные дежурства у театра я получал билеты и в результате пересмотрел все спектакли по нескольку раз. Посещение Театра на Таганке со стороны зрительского зала (а не изнутри!), давало наилучший гуманитарный материал, который в то время можно было изучить. Моя разгульно-театральная жизнь закончилась очень резко, после того как зимой 1983 года приятели пригласили меня в лыжный поход за полярный круг в Хибины. Волшебный блеск холодных зимних гор полностью отбил у меня желание продолжать посещение театрального мира. До сих пор передо мной стоит вид перевала Юмьекорр, когда выходишь к нему из лесной долины. В походы я ходил много и часто, а экзамен по теории поля я сдал досрочно только для того, чтобы лучше спланировать байдарочный поход по реке Пре в Мещёрском крае.

Мой диплом МФТИ был посвящен теоретическому исследованию внутрирезонаторной спектроскопии, когда сечение взаимодействия с веществом, помещенным внутрь резонатора, возрастает на пять порядков и появляются очень странные явления более характерные для эффекта Комптона, чем для простого рассеяния. Позже размышляя об внутрирезонаторной спектроскопии, я предположил возможность существования механизма, который мог бы объяснить простую грозу, шаровую молнию, Огни Святого Эльма и, возможно, получить реакцию нуклеосинтеза в лабораторных условиях. После окончания факультета Общей и Прикладной Физики, я служил два года лейтенантом ракетных войск стратегического назначения, то есть в части, обслуживающей межконтинентальные баллистические ракеты. Это было своеобразным таймаутом и отдыхом от учебы. Армейские обязанности — это fun, как сказали бы в США.

После возвращения из армии я несколько лет работал в Институте Общей Физики Академии Наук. Моя комната находилась в десяти метрах от кабинета лауреата Нобелевской премии академика Прохорова. На излёте «перестройки» наукой уже никто не интересовался. Большинство ученых занималось поисками способа заработать денег в условиях рыночной экономики, и никто не запрещал мне посвящать свое время изучению компьютерной техники. Именно в ИОФАН-е я познакомился с операционной системой UNIX и издательской системой LaTeX. А друзья стали уезжать… Молодые сотрудники и аспиранты, кто не хотел бросать науку ради бизнеса, искали способы продолжить заниматься наукой за границей. Я тоже подключился к этому занятию и смог найти стипендию физика-аспиранта в одном из университетов штата Массачусетс, США. Мне удалось это сделать после того, как я наладил в ИОФАН-е связь по электронной почте для общения с американскими профессорами.

По происхождению я чистый русский до четвертого колена, хотя это не мешает мне иметь много знакомых среди представителей других национальностей. Единственно, кто теоретически мог не быть русским — мой прадед по прямой отцовской линии. Он воспитывался в детском доме, где ему дали фамилию Пушкин. Прадед пропал без вести во Франции во время первой мировой войны. От него осталась всего одна фотография, присланная из Парижа. Моя прабабка 1886 года рождения дожила до 98-х лет, была очень набожным человеком и от неё я хорошо представляю себе, что такое русская национальная религия. Интересно, что если бы моя прабабка не взяла обратно свою девичью фамилию Шавырина, то я мог бы быть Пушкиным. По материнской линии дед был из Тамбовской области, а бабушка из подмосковной деревни Бирюлёво. По отцовской линии бабушка была из Рязанской области, а дед москвичом. Прабабка, от которой я получил фамилию, а также вся её многочисленная родня родом из города Калязин и других городов на Волге. Моя мама всю жизнь проработала в организации, занимавшейся проектированием нефтеперерабатывающих заводов, а отец на фирме НПО «Астрофизика», в совейское время разрабатывавшей оборонные проекты по программе «Звёздных войн».

Два года в небольшом, но очень милом американском городке Вустер, я знакомился с американской жизнью и самыми последними достижениями компьютерной техники, особенно в области компьютерных сетей. Всё это было значительно интереснее простой физики, от которой я к тому времени уже успел порядком устать. Последней темой моих исследований в американской аспирантуре были солитоны. Существуют научные гипотезы, представляющие элементарные частицы в виде солитонов, определенных на алгебраических полях. Не закончив аспирантуру, я вернулся в Россию, где начал работать в американской компании UNISYS Corporation, создававшая по контракту со Сбербанком России комплексную банковскую систему. Фирма UNYSIS привезла в Россию устаревшую технику – мейнфреймы и не секрет, что долго продержаться здесь не могла. Технологии этих больших компьютеров были несовместимы с большинством «общепринятых» систем. Здесь я узнал, чем отличаются стековые и регистровые архитектуры, какие у них преимущества и недостатки: почему, например, программы на языке Java занимают так мало места и способны запускаться на самых разных системах – не только на мейнфреймах, но и на примитивных микрокомпьютерах. Мне также было интересен смысл слова «middleware» — то есть железо, полностью эквивалентное компьютерному языку высокого уровня. На мейнфреймах UNISIS таким языком был устаревший АЛГОЛ. Если какой-то народ это «hardware», а идеология – это «software», то эквивалентность народа и идеологии — полный аналог термина «middleware».

То, что UNISIS в России вот-вот развалится было хорошо понятно, и поэтому мне опять пришлось думать куда переходить дальше. Случайно мне порекомендовали связаться с молодой компьютерной компанией в США, разрабатывавшей программы в области микробиологии. Компания имела контракт с государственным центром NCBI, развивавшем центральные базы данных медицинских статей и генетические базы данных включая и данные проекта человеческого генома. В этой компании работали мои старые приятели, вместе с которыми я в стройотряде МФТИ клал кирпичи на одной стенке. Когда они пригласили меня работать в США, я не раздумывая согласился. Второй раз я уехал в США уже с женой. Определяющей причиной для этого решения была
возможность независимой жизни для моей молодой семьи.

Главным инструментом разработки для меня в NCBI был язык С на системе UNIX, что я хорошо изучил в ИОФАН-е, а применял я все это для программирования компьютерных сетей, изученных в массачусетской физической аспирантуре, так что моей квалификации для работы было вполне достаточно. Хотя я был в общем посредственным программистом из-за отсутствия больших способностей в математике, но если задача состоит в том, чтобы писать научные программы для ученых, то важным является не столько техника программирования, сколько научный образ мышления и способность понимать проблемы других сотрудников. Моим главным проектом было развитие программы, одним из авторов которой был директор нашего научного центра. Теоретическими вопросами микробиологии я тогда не сильно интересовался и для программиста это было не обязательно. Но, впоследствии, я прочитал много толстых и умных книжек и высказал гипотезу о существовании «Вируса иммунного апгрейда HIV++», то есть вируса морфологически похожего на вирус СПИД-а способного, однако, значительно улучшить иммунную систему и передавать эту защиту от человека к человеку.

Внешне мои отношения с женой выглядели вполне нормально или может быть я просто ничего не замечал. У нас родилось двое прекрасных детей, будущее выглядело многообещающим, директор NCBI предложил мне у себя постоянную работу Staff Scientist. Но, как оказалось, всё это было иллюзии. После незначительного конфликта с женой, который я предпочитаю детально описать в отдельном рассказе, «А на правой Маринка анфас», правосудие США при молчаливом согласии моей жены за пустяковый случай, раздутый в тысячи раз, объявило меня персоной нон грата и я вынужден был вернуться в Россию без права возврата назад. Моя жена, до этого никогда нигде не работавшая, осталась на пособии по безработице с двумя маленькими детьми, а я оказался на улице. Знакомых и связей в России, ставшей к этому времени для меня чужой, у меня не осталось — я не был здесь почти десять лет. Все «лихие девяностые», когда строился новый порядок России, я жил заграницей. Если мой опыт и знания в США были на месте и востребованы, то в России ни ученые, ни программисты никому не были нужны. Меня приглашали на собеседование в Англию, Европейский Биотехнологический Институт EBI, недалеко от Кембриджа, занимавшийся практически тем же самым, что и NCBI, однако работы я там не получил. Возможно, определяющую роль в этом сыграли мои американские истории. Оставшись без работы и полностью предоставленный самому себе, я стал заниматься моим главным хобби, то есть тем, чем я интересовался всю свою предыдущую жизнь в свободное время – гуманитарными вопросами.

Мне никогда не удалось бы поступить на гуманитарный факультет. Для этого необходим талант к языкам, а у меня его нет. Написать сочинение, правильно проставив запятые, я никогда не мог. Изучая английский всю жизнь, я добился того, что мог без проблем объясняться по работе в американской научной организации, однако читать Джека Лондона или Байрона на языке оригинала для меня по-прежнему невыполнимая задача. В институте я пытался изучать и немецкий, и французский, но безуспешно. По многим гуманитарным вопросам я всегда предпочитал собственное мнение любому «общепринятому», а поэтому найти общий язык с университетскими бонзами мне никогда бы не удалось. «Гуманитарный» образ мышления сильно отличается от «научного», хотя гуманитарные науки – это тоже науки. Я всегда был «физиком», а не «лириком». Некоторые гипотезы, которые я собираюсь развивать, по моему мнению, проще могут быть поняты именно «физиками», а не «лириками», хотя имеет отношение строго к гуманитарным вопросам.

«Признание» — очень субъективное понятие. Если человек является сторонником и последователем какого-то догматического учения, то его позитивная оценка почти ничего не значит и скорее является негативным фактором. Какой вес у «признания» скажем коммунистических профессоров? Что можно сказать о «брежневской премии» в вопросах философии? С другой стороны, Бахтин, проведший много лет в ссылке и полностью забытый современниками почти до конца жизни, считается одним из самых влиятельных литературоведов Достоевского. Его монография «Проблемы творчества Достоевского», создавшая термин «полифония» в применении к творчеству писателя, была закончена в ссылке. После этого Бахтин не печатался более 30 лет. «Не сказать про живых, а покойников мы бережем». С другой стороны строить из себя «непризнанного гения» типа Степана Трофимовича Верховенского из «Бесов» тоже глупо и смешно. Признание может быть «всенародным». В 80-е годы голос Высоцкого можно было услышать из окон любого города в любой республике бывшего СССР и в то же время единственная официальная запись его выступления была сделана только в 1980 году, когда ему оставалось жить совсем чуть-чуть. Признание может быть строго научным – о работах многих нобелевских лауреатов знает только ограниченное число «посвященных».

Свои статьи я пишу «просто так». Будучи независимым исследователем, я не аффилирую себя ни с каким академическим центром. Мне безразлично, что по этому поводу скажет «княгиня Марья Алексеевна», но конструктивную критику я всегда приветствую. Должен признаться, что анализируя творчество Пушкина, Достоевского и других писателей я чувствую себя значительно увереннее, чем когда пишу физические формулы или компьютерные программы.

Добавить комментарий

© Serge Shavirin — Page created in 0,080 seconds.
%d такие блоггеры, как: